В МОСКВЕ

Наша квартира в Москве пропала. Хлопоты ни к чему не привели, так как в нашей комнате жил безногий инвалид войны, дом которого разбомбило. Но до того, как его поселили, в комнате кто-то похозяйничал. Мебель была цела, а все содержимое куда-то исчезло. И мы остались не только без жилья, но и без одежды, книг, домашней утвари и других вещей. Всё надо было начинать сначала. Хорошо, что мама к таким потерям относилась легко. Она всегда говорила:
- Самое главное это человеческая жизнь, а все остальное ерунда.

Нас приютили семьи моих подруг. Мы с мамой жили у Елены Алексеевны с Лялей в десятиметровой комнатке в бараке на задворках Института Эволюционной Морфологии животных и растений Академии Наук СССР, находившемся на Большой Калужской улице (теперь Ленинский проспект). Николавна с Асей и Лелей разместились у Тони Зайцевой, семья которой состояла из пяти человек и ютилась на площади в пятнадцать кв. метров на первом этаже старого дома по улице Мархлевского. И тут и там было неимоверно тесно. Но к нам относились, как к родным и делились всем, чем могли. Так прожили наверное с месяц.

А потом академик Виталий Григорьевич Хлопин, давно знавший маму и даже приходящийся нам дальним родственником, уступил нам свои две смежные комнаты в академическом доме на улице Чкалова. Он жил в Ленинграде и в Москву приезжал только на сессии Академии Наук и тогда останавливался здесь. Теперь на время его приездов мы все перебирались в проходную, а Виталий Григорьевич с женой Марией Александровной занимал дальнюю комнату. Через год он получит новую квартиру, а эта останется за нами.

Постепенно все вошло в свою колею. Мама ходит на работу, девочки в школу, я в институт.

Иногда я, как и до войны, езжу к своим друзьям в Ухтомскую, где мне хорошо и весело. В Москву еду вместе с Юрой, в которого я была тайно и безнадежно влюблена. Однажды он предложил зайти к нему. Мы засиделись и я спохватилась, когда вот-вот настанет комендантский час, после которого во время войны ходить по улицам не разрешалось. Я выбежала из юриной квартиры, которая была на Каляевской улице, в надежде успеть на последний троллейбус. На улице затемнение. Горят редкие синие фонари. Транспорт уже не ходит. Прохожих нет. Я пошла пешком. Долго шла по садовому кольцу. Наверное прошло часа полтора, когда я приблизилась к своему дому на улице Чкалова около Курского вокзала. Обрадовалась. Думаю: мама уже, наверное волнуется, и как хорошо, что я благополучно, не встретив ни одного военного патруля, который мог забрать в комендатуру за ночное хождение по затемненному городу после комендантского часа, наконец благополучно добралась. Осталось только перейти улицу и я дома. Только я так подумала, как из-за угла появился патруль:
- Предъявите документы.
Я достала паспорт.
- Пройдемте. - И несмотря на мое сопротивление, доставили меня в отделение милиции, находящееся как раз напротив нашего дома. А там одна пьянь. Мат стоит несусветный. Я к дежурному милиционеру с просьбой отпустить меня, так как живу напротив. Ну, куда там. И слушать не хочет. Сижу три часа среди пьяного угара, слушаю ругань, дышать нечем. Я опять подошла к нему. Сжалился:
- Ладно, уж так и быть отпущу. Вот подпишите только эту бумагу, - и с этими словами подсунул мне под нос какой-то разграфленный листок, на котором была написана только моя фамилия. Я была измучена бессонной ночью и не глядя поставила свою подпись. Меня отпустили. Через неделю на мое имя прислали штраф, в десять раз превышающий сумму, взимаемую за такой проступок, как хождение по улицам города после комендантского часа. Ну что же - дуракам закон не писан (это я про себя). Разве можно было подписывать пустую бумажку? Но я в то время была очень наивной и доверчивой, и мне всегда казалось, что лица представляющие власть не могут творить беззакония.

По воскресеньям мы с мамой по пять-шесть часов простаиваем в очередях за продуктами в распределителе на улице Горького, неподалеку от площади Маяковского. Одеты мы были ну просто-таки нищенски. И поэтому однажды, когда мама влезала в трамвай с полным рюкзаком продуктов, ее остановил милиционер и не слишком вежливо спросил:
- Эй тетка! Ты куда рюкзак прешь? Украла что ли?
Пришлось показывать документы.

И вот, среди всех этих серых будней наступает необыкновенно счастливый день: мы получаем письмо от папы.

 

Вести от папы


"Киев. 10/XI-43 г

Дорогие мои!


Наконец-то я могу снестись с Вами и просить мне написать обо всех Вас. Я был в плену, познал все его прелести. Но через полтора месяца удалось из лагерей вырваться, и с ноября 1941 года я пребывал в Киеве и продолжал с 1942 г. работать в Геологическом Ин-те. Познал все прелести и существо немецкого национал-социализма во всей его глупости и мерзости.При эвакуации (принудительной) Киева скрывался от немецкого начальства, сначала прятался, затем работал чернорабочим, с трудом дождавшись штурма Киева, который был совершен блестяще и молниеносно. 9/10 населения под всякими угрозами покинуло-таки город - многие правда ушли сравнительно недалеко. Мне удалось остаться. Стоило это большого нервного напряжения. Квартира моя в результате взрыва смежного дома пропала - приходится жить у знакомых. Пытаюсь поступить на геологическую службу в армию.


Я здоров, жил, правда, все время впроголодь, но ведь и Вы наверное тоже впроголодь жили. Вот коротко все о себе. Жду с нетерпением вестей от Вас.
Давно ль в Москве?
Что ты делала и делаешь, Женя?
Как живешь Ты, Юра?
Ася и Леля! Где Вы теперь?
Где Зоя и Дика с Андреем?
Не слышала ли Ты, Ирина, что-нибудь о Павле Ивановиче Преображенском? Если нет, то постарайся , пожалуйста, узнать о нем через Юрия Александровича Орлова из Института Палеозоологии (Борисяка).
Итак, я жду скорейших вестей. По адресу: Киев, Гоголевская 4, кв. 2.
Прошу сообщить о всех близких знакомых и от меня передать кому можно привет.
Крепко всех целую.
Борис."

Перед войной у папы была договоренность с Павлом Ивановичем Преображенским о совместной работе и о переводе папы в Москву, в Институт Палеозоологии Академии Наук СССР.

Мы сразу же ответили на это письмо, но папа, видимо, его не получил. И через некоторое время от него пришло еще одно.


"Киев. 4/XII-43 г.

Дорогие Ирина и Женюрочка!

Пишу уже третье письмо по разным адресам. Надеюсь все же скоро получить вести от Вас. Кое-что я уже знаю.

Мне сообщили, что умер Юра. Правда ли это? Что Вы здоровы, что Ася и Леля с Вами.
Отчего, как и при каких условиях ушел из этой жизни Юра? Где Зоя и ее мальчики? Живы ли они?

Как вам жилось в Уфе, что так долго там задержались и где Вы теперь живете? Сообщите о всех друзьях и знакомых, особенно о ленинградцах, которым пришлось пережить так много.
В одном из писем я просил узнать о Преображенском. - Теперь я знаю, что он жив и плодотворно работает.

Женюрочка, милая, что делала ты? Работала или училась? Что делаешь теперь, или что думаешь делать?

О себе я писал. Надеюсь, что хоть одно письмо попало Вам в руки. На всякий случай кратко сообщу.

В сентябре 1941 г. при походе на Харьков мы скоро оказались в окружении. Попытка пробиться окончилась неуспехом. Переодевшись в крестьянскую одежду, я взял брошенную подводу с ранеными женщинами и с детьми, догрузил ее еще ранеными, повез их через немцев в больницу, затем двинулся дальше на восток - на Полтаву уже пешим порядком. На второй день нас задержали и под конвоем направили в лагерь сначала в Миргород, а затем в Хорол и в Кременчуг. На счастье, невзирая на трудность с моими ногами делать большие переходы, я стремился вырваться из одного лагеря в другой, ибо лагеря до Кременчуга - это 90% смерть оказалась. Около трех недель был почти абсолютный голод (иногда давали сырую пшенную крупу) + отчаянная вшивость + частые ночи стоя в давке без сна или на улице на морозе.

Повезли, наконец, на правый берег Днепра, где якобы будут выпускать на волю (а на самом деле, вероятно, расстреливать).

Не вытерпев холода и голода с поезда бежал с еще одним пленным, выломав доску в полу "телятника". В нас стреляли. Его убили. Я же через два дня был задержан и опять направлен в лагерь. Оттуда удалось с помощью часов (их лишения) сравнительно скоро освободиться.
В лагерях, помимо прочих удовольствий, попадало и палкой. Одним словом в памяти останутся они навсегда. Многие же не вернутся из них никогда, немало сделалось калеками на всю жизнь.

В Киеве, конечно, вернулся к Институту, который сначала нас несколько человек охраняло, а затем в 1942 году он начал существовать. Зима была очень тяжелой: жили в холоде и в голоде, главным образом на продаже вещей. Потом стало несколько легче, но голодновато всё время.

В Институте я был директором - надо было кому-то взять на себя труд заботы о людях - это была главная задача моя и этого учреждения; работали, а бы оправдать свое существование.
Встречалось среди немцев немало неплохих людей, но национал-социализм их в целом жуткая мерзость. Более ярым антифашистом быть тот, кто их знает, не может. Немцы и прежние мне симпатичны не были, а эти и вовсе. Низменность, чванство, карьеризм, воровство, взяточничество и массовое тупоумие в вопросах политических. Я не говорю уже о зверствах массовых по отношению к евреям, о жестокостях по отношению к населению, когда бывало уничтожались поголовно семьи за вину отца и т.д. Все кроме них - высшей расы - белые рабы. А по существу, кроме внешней стороны, учиться у них абсолютно нечему, а часто и наоборот. Кто поумнее из них - это видел и понимал, но таких сравнительно немного.

Трудная пора была перед освобождением от них Киева. Все население большей части города было в двухдневный срок из него изгнано. Затем по очереди и из остальных районов. Предлагалось садиться в поезда и ехать в Западную Украину; это тогда, когда каждый ждал прихода своей - русской армии. Потянулись из города тысячи людей с узлами на плечах, с тележками - куда глядят глаза. Другие упорно ездили с места на место в самом городе. Третьи не выдерживали и садились в поезд в надежде где-нибудь соскочить. четвертые, наиболее слабые нервами, кончали собой; наконец, последние пристраивались к каким угодно работам, лишь бы задержаться возможно дольше в Киеве. В итоге из 300000 жителей к приходу Красной армии осталось в нем не более 30000.

Я скрывался с глаз своего начальства. ушел сначала за город, затем вернулся, а затем поступил чернорабочим на завод, решив уходить из Киева только под угрозой штыка. Киев был взят для немцев неожиданно быстро - это помешало им выгнать из города все население и уничтожить Киев как город.

Взятие Киева хорошо описывалось в газетах. Никаких боев в городе не было. С какой радостью, с каким огромным облегчением встречали мы красноармейцев ночью, когда кругом пылали пожары!

В Институте мы запрятали было все наиболее ценное, но, увы, свой выдал, нашли и все вывезли. Страшно неприятно.

Приводим в порядок свой Институт. Только начинают снабжать - хлеб, столовые. Но сидим без гроша, продать нечего; да и не покупают.

Лишился квартиры. - Это относительно мелочь. Главное - мы живы и более или менее здоровы.
Итак, жду писем, вестей.
Всех, всех (и Асю и Лелю) крепко целую.
Николавне низкий поклон.
Борис.
P.S. 5/XII. Завтра иду, кажется по мобилизации куда-то. Напишу."

Больше писем не было. Ни он нам не написал, как обещал в последнем письме, ни от нас так и не получил ни одной весточки.
Как выяснилось позже, его не мобилизовали, а ... посадили за то, что не уберег ценное оборудование Института.Через два месяца после того, как папа исчез, к нам приехала из Киева какая-то женщина - его сотрудница - и привезла деньги, которые после его ареста собрали его сотрудники и друзья, зная что нам трудно живется. Она рассказала, что папа буквально спас их от голодной смерти, возглавив Институт и этим дав возможность получать людям хлебные карточки. Все подчиненные очень любили его и в течение месяца, пока он сидел в киевской тюрьме, они носили ему передачи и всячески старались облегчить его участь.

Женщина рассказала нам, что папа укрывал у себя в квартире партизан. После его ареста в тюрьму ходила мать одного из погибших к тому времени партизан и просила за моего отца. Но власти требовали свидетельства самого партизана, а матери не доверяли. А каким же свидетелем может быть мертвый?!

По истечении месяца папа исчез из Киева. Куда? Никто не знал.

Мы пытались узнать хоть что-нибудь о папиной участи, но везде стучались в наглухо запертые двери. Писали во все инстанции. Ответа не было. И только через год вдруг позвонили по телефону, и вежливый голос в трубке произнес:
- С Вами говорят из управления МВД. Вам отправлен ответ на Ваш запрос относительно Вашего отца. На днях Вы его получите.
До получения этой бумаги я ходила сама не своя. наконец то мы что-то узнаем о папе. Но что? Вдруг плохое...
Не прошло и недели, как пришел официальный конверт. Распечатываю его дрожащими пальцами и читаю:
"В ответ на Ваш запрос уведомляем Вас, что за справками о местонахождении Вашего отца, Борнемана Бориса Андреевича, обращайтесь в военкомат по месту его призыва в армию."
Вот и все. Это звучало, как издевательство. Я написала в Киев. Ответа не последовало.
Ходили разные слухи. Говорили, что его отправили в штрафной батальон, откуда почти никто не возвращался живым; говорили также, что он попал на урановые рудники.

Кто-то сказал нам, что одна из знавших папу женщина-геолог смотрела в своем закрытом учреждении документальный фильм о подземных работах и уверяет, будто бы видела в нем папу в роли геолога. Мы кинулись разыскивать эту женщину, но она оказалась к этому времени в больнице в бессознательном состоянии и через несколько дней умерла. Оборвалась последняя ниточка.

Больше мы никогда ничего не слышали о папе. Где и как он погиб осталось для нас тайной.

Памяти моего дорогого
папы посвящается.

Много лет уж прошло
С той годины военной,
Но жестокости смысл
Невозможно понять.

Как же так?! Как же так?!
Если мученик-пленный
Вновь в отчизну вернулся -
Его расстрелять???!

Иль заставить работать
В той замкнутой штольне,
Из которой никто
Не выходит живым?...
Много лет уж прошло,
Но по-прежнему больно,
Что пропал ни за что
Ты таким молодым.
....................................
На поблекших страницах
Твой почерк знакомый.
Оживают слова,
И как будто опять
Я с тобой говорю
В твоем Киевском доме.
И войны еще нет.
Я - ни бабка, ни мать,

А всего лишь девчонка
С наивною верой
В справедливость, в добро
(Как учил меня ты).
Жизнь казалась прекрасной,
И полною мерой
Мне дарила она
Красоту и мечты.

И вдруг грохот войны!
И мечты разлетелись
Словно стая
испуганных
выстрелом
птиц...
Да! В то время мы все
Очень быстро взрослели...
Чтобы все описать,
Здесь не хватит страниц.
..........................................
Отгремела война.
Жизнь листала страницы
Перипетий и бурь
И в стране, и в судьбе...
Хоть мне счастья и горя
Досталось сторицей, -
Через все пронесла я
Тоску по тебе.

Ты совсем не исчез:
Ты живешь на портретах,
В старых письмах читаю я
Душу твою.

И опять вспоминаю
Последнее лето...
И слезу набежавшую
Я не таю.

Где-то там далеко,
За туманною далью
Сорока пяти лет
Снова вижу тебя.
Снова сердце окутано
Давней печалью,
О тебе неизменно
И горько скорбя.

Вспоминается все.
Но в обратном порядке -
Киев, сборы, такси
И вокзальный перрон,
Где мой поезд стоит.
Объявили посадку.
Вот последний звонок,
Вот и дрогнул вагон.

Ты идешь по платформе
Пока еще рядом.
Вот немного отстал,
И все машешь рукой...
Позади уж перрон.
Я ищу тебя взглядом,
Грусть на сердце моем
И в душе непокой.

А потом вспомню Киев,
Заречные дали,
И прогулки над тихим
Вечерним Днепром...
Мысль упрямая мчится,
Минуя печали,
И приводит меня
В Ленинградский наш дом.

И всплывают картины
Далекого детства.
В нем с тобой исходили
Мы весь Ленинград.
Вот и сад, и квартира,
Что с ним по-соседству,
Там, где жили мы
Пять десятилетий назад.

И Нева перед окнами
Плещет волнами,
И вздымается ввысь
Петропавловский шпиль.
И война еще
мрачными горе-крылами
Не накрыла страну -
Еще мир, еще штиль.

Там мы вместе с тобой.
Жду тебя каждый вечер,
Чтоб о прожитом дне
Все тебе рассказать.
Ты приходишь.
К тебе выбегаю навстречу:
"Пообедаешь, будешь
Мне книжки читать?"

Сколько ж книг
Мне прочитано было
тобою!

И рассказано сколько
Историй живых!
Вероятно, своею
Бродячей судьбою
Ты меня заразил:..
Я запомнила их.

Ты рассказывал мне
О животных и птицах,
О маршрутах и поисках
В диких горах,
О ночевках в палатках
В заоблачных высях,
О навьюченных грузом
Своих ишаках.

Я теперь каждым летом
Туда уезжаю,
Где когда-то работал
Геологом ты.
Дань любви отдаю
Азиатскому краю
И таких же, как ты,
Вижу птиц и цветы.

А зимой снова с письмами
Жажду свиданья,
И листаю страницы
Подаренных книг.
Вот одна из них -
с надписью -
В ней пожеланье,
Чтобы мне полюбился
Наш русский язык.


Твоя надпись живет
На хранимой мной книге,
Вдохновляя меня
На непройденный путь.
И хотелось бы,
Возраста сбросив вериги,
Мне на эту стезю
Вдохновенно шагнуть.

Сожалею о том,
Что в далеком "когда-то"
Я не вслушалась в те золотые слова,
Как сладка и горька,
Но безмерно богата
Жизнь того, кто доносит до сердца слова.


13/III-86 г

<< Вернуться назад
<<Оглавление>>
Читать дальше >>